Фрагменты книги Олега Мороза «Сахаров. Возвращение из ссылки. Он вернулся надломленным, но не сломанным» Как Сахаров стал Сахаровым



Дата29.04.2016
өлшемі402.67 Kb.


Фрагменты книги Олега Мороза «Сахаров. Возвращение из ссылки. Он вернулся надломленным, но не сломанным»
Как Сахаров стал Сахаровым

Сахаров вполне мог бы стать витриной советской науки. Более того – науки «русской», наравне с Курчатовым. По-видимому, к какой-то такой роли его и готовили. Несть числа почестям и наградам, которыми коммунистическая власть одарила «отца советской водородной бомбы». Из наиболее почетных – академик в 32 года, лауреат Сталинской и Ленинской премий, трижды Герой Социалистического Труда... Тысячам людей и гораздо меньших дарованных им отличий хватало на то, чтобы устроить себе абсолютно безбедную жизнь.

Но академик, трижды Герой и т.д. и т.п. не оправдал надежды своих поощрителей…

Как и когда Сахаров стал тем Сахаровым, каким мы его знали и каким он остался в нашей памяти? Каким образом всячески обласканный властями ученый превратился в непреклонного противника этих властей (по крайней мере, в том, что касается прав человека) и, соответственно, в «отщепенца», по отношению к которому хороши все средства воздействия, включая пытки (именно пытками было так называемое принудительное кормление во время горьковских голодовок Сахарова).

Разумеется, какой-то одной конкретной даты не было, а был процесс созревания, превращения, в общем-то, обыкновенного по своему мировосприятию человека «советской эпохи», к тому же, как уже сказано, обласканного этой эпохой, вознесенного на Олимп, в ее непримиримого критика, борца. В главного диссидента Советского Союза.

Вместе с тем полученные Сахаровым щедрые ранние награды (которых, впрочем, он в дальнейшем был лишен), свидетельствующие о его выдающихся способностях и заслугах, а еще больше магия гениального «ученика дьявола», неожиданно превратившегося в «святого великомученика», принесли ему неслыханный авторитет во всем мире, или, как сказали бы сейчас, дали ему такую «раскрутку», которой ни тогда, ни сейчас не обладал и не обладает никто (точнее, в те времена авторитет, сравнимый с сахаровским, был разве что у Солженицына). Без такой «раскрутки» Сахаров не оказал бы и сотой доли того влияния на современную историю, какое оказал он.


Безумная идея

Идея сделать интервью с Сахаровым возникла у меня летом 1986 года. С одной стороны, это была совершенно безнадежная идея: имя Сахарова, уже более шести лет пребывавшего в горьковской ссылке, по-прежнему произносилось шепотом. С другой – стало вдруг очевидно: проблема Сахарова, напряжение, которое существует вокруг его имени, – все это уже никому не нужно (как-никак, второй год перестройки), от решения этой проблемы выиграли бы все. Ну, а после того, как в советской печати – в «Литературной газете», где я тогда работал, – появилась бы такая публикация, процесс легализации Сахарова, по моему разумению, начался бы неизбежно.

После долгих согласований в ЦК КПСС – как же без них? – мне наконец разрешили обратиться к горьковскому узнику с просьбой об интервью. Посредником согласился стать академик, будущий нобелевский лауреат Виталий Лазаревич Гинзбург, заведующий теоретическим отделом Физического института Академии наук (ФИАНа), где как бы продолжал работать Сахаров несмотря на свою ссылку. Сотрудники отдела время от времени ездили к Андрею Дмитриевичу и проводили с ним своего рода «домашние семинары» (им это тоже милостиво разрешил верховный партийный орган).

Так вот Гинзбург написал Сахарову письмо, где, среди прочего, было:

«…3. Ко мне обратился зав. отделом науки «Литературной газеты» Олег Павлович Мороз. Я его давно знаю, правда, не близко, но имею вполне определенное положительное мнение. Последнее вытекает, в частности, из его многочисленных статей в газете. Так вот, у О. II. Мороза возникла идея взять у Вас интервью, преимущественно о моратории на ядерные испытания, о его значении для замораживания гонки вооружений и т.п. Я ответил, что против его идеи, конечно, ничего не имею и был бы рад появлению Вашего интервью. Однако обращаться к Вам я не буду до тех пор, пока мне не сообщат, что при Вашем согласии интервью возможно. Сейчас мне как раз сообщили, что препятствий для реализации замысла О.П.Мороза нет. Таким образом, как нам кажется, если Вы согласны и готовы дать интервью, то лучше всего, если О.П.Мороз приедет к Вам с нашей очередной парой сотрудников…»

Ответ Сахарова был неожиданным:



«Не считаю возможным давать интервью «Литературной газете», вообще кому-либо... находясь в беззаконной депортации и изоляции – с петлей на шее».

Так что в Горьком с Сахаровым мы так и не встретились.

Но… вскоре встретились в Москве. В декабре 1986-го Горбачев освободил его из ссылки. Фактически он спас ученого от неминуемой смерти, на которые он был обречен голодовками и пытками.
Пресс-конференция на вокзале

Сахаровы вернулись в Москву утренним поездом 23 декабря 1986 года. На перроне Курского вокзала их встречала толпа журналистов. Российских было, кажется, только двое. Один из них – мой коллега по «Литгазете» Юра Рост. Мы с ним договорились сделать совместное интервью с Сахаровым. Он и записал на диктофон импровизированную пресс-конференцию Андрея Дмитриевича на вокзале. Вот эта запись.



Чей-то выкрик:

Как вы расцениваете свое освобождение?

Я удовлетворен. Меня защищали собратья-ученые. Защищали государственные деятели. Защищали просто друзья. Защищали мои дети. Наконец, защищала моя жена. Да, именно эта защита сделала возможным наше освобождение.

Дуплетом:

Как вы себя чувствуете?

Как вы оцениваете международное и внутреннее положение?

Я – ничего. Жена в плохом состоянии приехала. Ноги ее болят. Это, наверное, еще последствия контузии. Военной. Что касается политики... В вопросах политики я еще не разобрался, но я очень заинтересован всем тем, что происходит в стране, и хочу составить свое мнение.

Над толпой стоит гул. Слышатся обрывки фраз. В великом возбуждении, оттирая друг друга, братья-журналисты норовят просунуть каждый свой вопрос.

Как вы предполагаете – остаться в Москве или дальше поехать, за границу?

Спрашивающий, видно, совсем не представляет себе реальную ситуацию в нашем отечестве: вот решит Сахаров поехать за границу – и поедет, никто ему слова не скажет.

Я не предполагаю, что мне будет это разрешено, и я не претендую на это поэтому.

Кто бы мог подумать тогда, что не пройдет и двух лет, как «сверхзасекреченный» Сахаров действительно отправится в поездку в Америку, после – в Западную Европу, будет принят Папой Римским в Ватикане...

Настает и для Роста черед вставить слово:

Андрей Дмитриевич, чем вы собираетесь заниматься?

Я занимаюсь космологическими проблемами, теорией элементарных частиц. Я буду заниматься также – вновь вернусь – проблемой управляемой термоядерной реакции.

Из задних рядов кто-то кричит:

Андрей Дмитриевич, сюда, пожалуйста!

Сахаров озирается растерянно.

Голос с акцентом:

Андрей Дмитриевич, об Афганистане... Какие у вас чувства сейчас?

Видно, что Сахаров заранее обдумывал ответ на этот вопрос. Говорит несколько официально:

Я считаю, что это самое больное место в нашей международной политике. И я надеюсь, что в этой области будут приняты еще более решительные меры, чем сейчас. Более решительные и более кардинальные. Я на это надеюсь.

Спрашивают, действительно ли ему в Горький звонил Горбачев?

Да, пятнадцатого числа нам установили телефон. Неожиданно, ночью. Мы даже немножко испугались. А шестнадцатого в три часа позвонил Михаил Сергеевич Горбачев, сказал, что принято решение о моем освобождении, что я смогу вернуться в Москву и сможет вернуться в Москву БоннЭр, как он сказал, – неправильно назвал фамилию моей жены. И я ему сказал, что я благодарен за это решение, но что мои чувства очень смутные, потому что это совпало с огромной трагедией – со смертью Анатолия Марченко, замечательного человека, героя борьбы за права человека. И я ему напомнил о своем письме от 19 февраля об освобождении узников совести, людей, пострадавших за убеждения, не применявших насилия. И сейчас, после смерти Марченко, мои мысли об этом еще более напряженные, более трагические. Потому что – кто следующий? Кто погибнет следующий? Это недопустимо для нашей страны – то, что у нас есть узники совести, люди, страдающие за убеждения. Я постараюсь приложить максимум усилий, сделать, что от меня зависит, для того, чтобы это прекратилось.

В этом весь Сахаров: сразу же вслед за словами благодарности, не ограничиваясь ими, – сказать то, что его высокопоставленному собеседнику будет явно неприятно слышать, но что он, Сахаров, не сказать не может.

В течение всего этого монолога постоянно слышатся выкрики:

Задние, не напирайте! Не напирайте, задние!

Сахаров терпеливо их пережидает и продолжает свою речь.

Анатолий Дмитриевич, какие у вас сейчас чувства, что вы в Москве?

Кто-то перепутал имя академика.

Я очень рад, что я в Москве. Я, конечно, отвык от шума, отвык от людей. Для меня такая масса людей непривычна, и создается какое-то ощущение стресса. Но я понимаю, что мое освобождение – это очень важное для меня дело...

Вопли:

Сзади не давите! Не давите сзади! Держите немного сзади!

А вы этого не ждали сейчас – освобождения?

Сейчас я этого не ждал.

Какой у вас план сегодня?

Я еду домой, немного отдыхаю, потом я еду на семинар в Физический институт Академии наук, где я работаю.

Толпа несет Сахарова. Отчаянный вопль:

Андрей Дмитриевич, постойте с нами! Десять минут!

Один из сопровождающих академика:

Мы не можем больше.

Сахаров подтверждает:

Я больше не могу.

Вы понимаете, господа, или нет?! Дайте пройти! – сопровождающие пытаются пробиться сквозь толпу.

Я уже сказал все, что я мог сказать с ходу.

Опять слышится мольба:

Весь мир ждет ваши слова, а мы кадр не получили пока. Будьте добры, постойте пять минут! Вот здесь на месте, со всеми.

Ну что ж, если все смогут это сделать... (толпа несет. – О.М.).

Решительные возгласы разных людей:

Стоп!!! Остановиться! Шире круг! Чуть-чуть пошире встаньте все! Раз! Два! Три!

Остановились. Щелкают затворы фотоаппаратов.

По мере того, как задние протискиваются вперед, одни и те же вопросы задаются вновь и вновь. Сахаров терпеливо отвечает на них. Импровизированная пресс-конференция идет кругами, всякий раз начинаясь как бы заново.

Вот то, что Юра записал на диктофон. Историческая, конечно, запись, хотя сама по себе вокзальная «пресс-конференция», естественно, довольно сумбурная. Другой она и не могла быть.

В «двушке» на улице Чкалова

3 января 1987 года я и Рост беседовали с Андреем Дмитриевичем у него дома в довольно запущенной за годы отсутствия хозяев двухкомнатной квартире на улице Чкалова. Своим чередом очередь дошла до его участия в создании бомбы. Тут живет… не то что легенда, но такое несколько упрощенное представление, согласно которому Сахаров – «отец» нашей водородной бомбы, советский Эдвард Теллер.

(Во время нашей встречи с научным руководителем проекта создания советской термоядерной бомбы академиком Юлием Борисовичем Харитоном я спросил его, кто, по его мнению, внес наибольший вклад в создание этого оружия. Его ответ:

— Я думаю, что решающий шаг сделал, конечно, Андрей Дмитриевич. Но здесь достаточно велика также роль многих других. В общем-то, это была коллективная работа. В одном из отчетов самого начального периода Андрей Дмитриевич оговаривается, что развивает некоторые идеи, высказанные Зельдовичем. Так что трудно сказать, пришли бы ему в голову решающие мысли, если бы не было более ранних работ Якова Борисовича.

Полагаю это самая точная, самая авторитетная формулировка, которой нам всем и следует придерживаться: «Решающий шаг сделал, конечно, Андрей Дмитриевич»).

Спрашиваю Сахарова:

Вы принимали участие в создании термоядерной бомбы, самого страшного оружия, какое существует на сегодняшний день, – играли в этом одну из ведущих ролей. Не жалеете ли вы об этом? Не раскаиваетесь ли?

Я бы так сказал: моя оценка того, раскаиваюсь ли я или не раскаиваюсь в своем участии в работах по созданию советского термоядерного оружия, – она должна быть сформулирована, вынесена постфактум. Мне не хочется давать эту оценку сейчас. Посмотрим, что дальше будет. Сорок лет войны нет. Но если это величайшее несчастье произойдет, тогда уже надо будет смотреть...

Тогда некогда будет смотреть, – непочтительно вставляет Юра.

Тогда некогда будет смотреть, – покорно соглашается академик, – но теоретически предположим, что, сидя в каком-то бункере, и мы, и они будем обдумывать, совершили ли мы чудовищное преступление...

Видимо, Сахаров постоянно возвращается к этому вопросу – о раскаянии, – и придает ему важное значение. В подготовленном письменном тексте нашего с Андреем Дмитриевичем интервью он этот свой ответ сформулировал так:

«Ответ. В то время, когда я занимался этими вещами, все мы были убеждены, что наша работа необходима для создания мирового равновесия. И вот сорок лет войны нет. Но я каждую минуту своей жизни понимаю, что если все же произойдет это величайшее всеобщее несчастьетермоядерная войнаи если я еще буду иметь время о чем-то подумать, то моя оценка моей личной роли может трагически измениться».

Вам интересно было работать?

Работали мы с увлечением. Работали с увлечением и с ощущением, что это необходимо. Грандиозность этой работы и трудность ее тоже усиливали впечатление, что мы делаем героическую работу. Это создавало определенный эмоциональный настрой.

(Тут надо заметить, что все приводимые в этой книге реплики Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны даются в точности по магнитофонной записи).
Маршал одергивает академика

Наш разговор с Сахаровым продолжается.



Вы видели ядерные взрывы?

Видел. Эмоционально это очень сильная вещь. Очень сильная.

Не в этот ли момент вы почувствовали ответственность перед людьми?

Мне трудно сказать, – отвечает Сахаров. – Вероятно, я почувствовал ее и раньше. И она усиливалась потом на основании многого другого, что я узнавал...

Но тут есть некая байка... – подсказывает Елена Георгиевна.

Да, тут есть некая байка, – механически повторяет Андрей Дмитриевич. – В ваше интервью она, наверное, не войдет, но я могу рассказать.

Да, расскажите, пожалуйста, – в один голос просим мы с Юрой.

22 ноября 1955 года было испытание термоядерного заряда, которое было неким поворотным пунктом во всей разработке термоядерного оружия в СССР, – Сахаров тщательно подбирает слова, чтобы неловким шагом не переступить незримую черту секретности, до сих пор ограждающую те стародавние дела. За этим он строго следит. – Это был очень сильный взрыв, и при нем произошли несчастные случаи. Солдат погиб в траншее на расстоянии нескольких десятков километров от точки взрыва. Завалило траншею. Там погиб молодой солдат. И за пределами полигона погибла двухлетняя девочка. В этом населенном пункте, в деревне было сделано бомбоубежище. Все население было собрано в этом бомбоубежище, но когда произошел взрыв, вспышка осветила через открытую дверь это бомбоубежище, все выбежали на улицу, а эта девочка осталась перекладывать кубики. И ее завалило, она погибла. Еще были несчастные случаи, уже не со смертельным исходом, но с тяжелыми травмами. Так что ощущение торжества по поводу большой технической победы было одновременно сопряжено с ужасом по поводу того, что погибли люди...

Чувство ужаса было у вас? – уточняю я.

Да, у меня. И я думаю, не только у меня.

Но не у всех.

У многих. Тем не менее, – продолжает Сахаров свой рассказ, – был небольшой банкет в коттедже, где жил руководитель испытаний маршал Неделин, главнокомандующий ракетными войсками СССР. И на этот банкет были приглашены руководители разработки этого термоядерного заряда. И вообще ведущие ученые, некоторые генералы, адмиралы, военные летчики и т.д. В общем, такой банкет для избранных по поводу победы. Неделин предложил первый тост произнести мне. Я сказал, что я предлагаю выпить за то, чтобы наши изделия так же удачно взрывались над полигонами и никогда не взрывались над городами. Видимо, я сказал что-то не совсем подходящее, с точки зрения Неделина. Он усмехнулся и произнес ответный тост в виде притчи. Притча была такая, не совсем приличная. Старуха лежит на печи. Старик молится. Она его ждет. Старик молится: «Господи, укрепи и направь!» А старуха подает реплику с печи: «Молись только об укреплении направить я как-нибудь и сама сумею». Вот такая притча, которая меня задела. Не своей формой, а своим содержанием. Содержание было несколько зловещим. Я ничего не ответил, но был внутренне потрясен. В какой-то мере можно сказать, если вдаваться в литературу, что это был один из толчков, который сделал из меня диссидента.

Маршал Неделин погиб в октябре 1960 года на Байконуре при подготовке к запуску одной из ракет. Ракета взорвалась на стартовом столе, и от маршала, который довольно беспечно расположился на стуле возле ракеты, по свидетельству очевидцев, «остался только темный след на асфальте».

Да, такая вот оказалась судьба у человека, который полагал, что, в случае чего, он сможет распоряжаться жизнью и смертью миллионов людей.

Всего во время этого взрыва погибло около восьмидесяти человек.

Академик стирает свои рубашки

По словам супруги, Андрей Дмитриевич не любит работать за столом (стола у него, по-моему, и нет). Обычно он ходит по квартире, смотрит в окно и т.д. Может выйти из туалета, забыв застегнуть штаны: осенила какая-то идея. Любит мыть посуду. Пробовали отучить его от этого дела, но он сердится: «Когда я мою посуду, то думаю». Сам стирает себе рубашки: привычка, сложившаяся во время жизни «на объекте».

Для меня тут нет ничего удивительного: я, правда, свои рубашки не стираю, но мыть посуду тоже люблю. Однако Юра, когда Елена Георгиевна вышла, шутливо-презрительно посмотрел на плиту, залитую кофе, и сказал:

Та-ак. Все ясно. Академик сам себе стирает рубашки.

Насчет сахаровского мытья посуды есть забавная зарисовка Дмитрия Сергеевича Чернавского в сборнике «Он между нами жил…» Дело происходит в Горьком во время одного из посещений Сахарова коллегами по ФИАНу:

«После завтрака мыли и убирали посуду, в основном это делали мужчины. Елена Георгиевна присутствовала, но была нездорова и ей трудно было нагибаться.

Ритуал уборки посуды в доме Сахарова особый, это я понял еще в предыдущий визит. Сахаров в Горьком был один. Тогда это выглядело так – А.Д. сказал: «Люсенька, уезжая, оставила записку, что делать и куда что ставить; мы сейчас так и сделаем… Эту тарелку нужно вытереть (взгляд в записку)  – вот этой тряпочкой. Эту кастрюльку нужно поставить… (снова в записку)  – вот на это место.

На этот раз записки не было, но была сама Люсенька. Убирая, мы снова заговорили о науке, и Сахаров поставил кастрюльку «не на то место». В тот же момент последовало «замечание», не громко, но резко, жестко, повелительно: «Андрей, ты снова кастрюлю не туда поставил!» И ответ Андрея Дмитриевича: «Люсенька, не сердись, я немного заговорился, сейчас я переставлю». Еще более трогательным был его взгляд, виноватый, робкий, просительный и полный любви.

Да, Господь наградил А.Д. даром – любить женщину, одну, единственную; любить беззаветно, беспредельно, растворяясь в своей любви и подчиняясь ей. Ответна эта любовь, или безответна,  – не так уж важно, ибо «царствие Божие внутри нас». Счастье – так любить – редко кому дается; и обыкновенным людям, лишенным его, даже трудно представить, что это такое. А.Д.Сахарову было дано. Свою первую жену Андрей Дмитриевич любил столь же сильно и преданно, и был с ней счастлив; преждевременную кончину ее переживал очень тяжело (она умерла от рака в сравнительно раннем возрасте).

Когда с кастрюлькой было покончено, мы занялись наукой. Напряжение исчезло, А.Д. снова стал властителем Вселенной, уверенным в мощи интеллекта, способного все охватить».



Травля

Наиболее мощная кампания травли, направленная против Сахарова, была проведена в конце августа – начале сентября 1973 года. Поводом для нее стало интервью, данное Сахаровым корреспонденту шведского радио Улле Стенхольму и широко распечатанное на Западе. В этом интервью Сахаров изложил свои взгляды на международные отношения. Сигнал к началу кампании дала «Правда», напечатав 29 августа «Письмо членов Академии наук СССР». Письмо невелико, потому стоит привести его полностью:

«Считаем необходимым довести до широкой общественности свое отношение к поведению академика А.Д.Сахарова.

В последние годы академик А.Д.Сахаров отошел от активной научной деятельности и выступил с рядом заявлений, порочащих государственный строй, внешнюю и внутреннюю политику Советского Союза. Недавно в интервью, данном им зарубежным корреспондентам в Москве и опубликованном в западной печати, он дошел до того, что выступил против политики Советского Союза на разрядку международной напряженности и закрепление тех позитивных сдвигов, которые произошли во всем мире за последнее время.

Эти заявления, глубоко чуждые интересам всех прогрессивных людей, А.Д.Сахаров пытается оправдать грубым искажением советской действительности и вымышленными упреками в отношении социалистического строя. В своих высказываниях он по существу солидаризируется с наиболее реакционными империалистическими кругами, активно выступающими против курса на мирное сосуществование стран с разными общественными системами, против линии нашей партии и государства на развитие научного и культурного сотрудничества, на укрепление мира между народами. Тем самым А.Д.Сахаров фактически стал орудием враждебной пропаганды против Советского Союза и других социалистических стран.

Деятельность А.Д.Сахарова в корне чужда советским ученым. Она выглядит особенно неприглядно на фоне концентрации усилий всего нашего народа на решении грандиозных задач экономического и культурного строительства СССР, на укреплении мира и международной обстановки.

Мы выражаем свое возмущение заявлениями академика А.Д.Сахарова и решительно осуждаем его деятельность, порочащую честь и достоинство советского ученого. Мы надеемся, что академик Сахаров задумается над своими действиями».

Под письмом стояло сорок академических подписей, в том числе – Н.Г.Басова, Н.Н.Боголюбова, А.Е.Браунштейна, А.П.Виноградова, С.В.Вонсовского, Н.П.Дубинина, Н.М.Жаворонкова, Б.М.Кедрова, М.В.Келдыша, М.А.Маркова, А.Н.Несмеянова, Ю.А. Овчинникова, А.И.Опарина, Б.Е.Патона, А.М.Прохорова, А.М.Румянцева, Н.Н.Семенова, Д.В.Скобельцына, С.Л.Соболева, В.Д.Тимакова, А.Н.Тихонова, П.Н.Федосеева, И.М.Франка, Ю.Б.Харитона, М.Б.Храпченко, П.А.Черенкова, В.А.Энгельгардта.

Несколько странно, что число подписчиков «круглое» – сорок, ни больше, ни меньше. Или так было задумано? Как говорили, главным сборщиком подписей и выкручивателем рук (далеко не всем, конечно, пришлось выкручивать – немало оказалось и добровольцев) был «Главный теоретик космонавтики», в ту пору президент Академии наук СССР М.В.Келдыш.



Правду сказать, кое-каких имен в этом списке недоставало – В.Л.Гинзбурга, например, Я.Б.Зельдовича, П.Л.Капицы, М.А.Леонтовича, С.П.Новикова. Иные, с риском для себя, отвергли предложение о подписи, другим и не предлагали, заведомо зная, что они откажутся.

Начавшаяся в 1973 году кампания травли Сахарова – ценнейший памятник эпохи. Из письма академиков, как видим, невозможно понять, что же такого сказал в своем интервью Сахаров, за что его следует решительно осуждать. Между тем все последующие письма, напечатанные в газетах, ссылались именно на это первое письмо как на содержащее будто бы некую информацию. То есть обсуждалось и осуждалось нечто неведомое, но обсуждавшие и осуждавшие делали вид, что предмет разговора им доподлинно известен.

Писатели:

«Прочитав опубликованное в вашей газете письмо членов Академии наук СССР относительно поведения академика Сахарова, порочащего честь и достоинство советского ученого, мы считаем своим долгом выразить полное согласие с позицией авторов письма...»

Медицинские академики:

«Мы, советские ученые-медики, оскорблены поведением академика А.Д.Сахарова, порочащим честь и достоинство советского ученого, и вместе с учеными Академии наук СССР решительно осуждаем...»

Слова-то какие – «поведение академика Сахарова». Точно это не взрослый человек, известный ученый, трижды Герой, а ученик пятого класса Ваня Сидоров...

Академики-художники:

«Мы, члены Академии художеств СССР, целиком поддерживаем протест членов Академии наук СССР, опубликованный в газете «Правда», и решительно осуждаем клеветнические заявления академика Сахарова. Мы считаем его поведение...»

Композиторы:

«Ознакомившись с письмом членов Академии наук СССР, опубликованным в газете «Правда» от 29 августа, мы, советские композиторы и музыковеды, целиком присоединяемся к их оценке действий А.Д.Сахарова...»

Деятели кино:

«Мы, советские кинематографисты, ознакомившись с письмом группы академиков, опубликованным в газете «Правда», полностью присоединяемся к их оценке недостойного поведения А.Д.Сахарова...»

Интересно сегодня рассматривать подписи под письмами. Писательские, например. Вместе с не вызывающими удивления фамилиями Ю.Бондарева, Н.Грибачева, А.Кешокова, В.Кожевникова, Г.Маркова, С.Михалкова, В.Озерова, С.Сартакова, А.Софронова, Н.Тихонова, А.Чаковского стоят подписи Ч.Айтматова, В. Быкова, С.Залыгина, К.Симонова, С.С.Смирнова.

В числе подписантов-композиторов вместе с Т.Хренниковым – Д.Кабалевский, Г.Свиридов, Д.Шостакович, Р.Щедрин.

Из деятелей кино вместе с Г.Александровым, С.Бондарчуком, С.Герасимовым, Л.Кулиджановым, Е.Матвеевым, Ю.Озеровым – Р.Кармен, С.Юткевич.

Почему-то отставшие от поезда академики Н.Цицин и А.Имшенецкий напечатали индивидуальные письма. Надо полагать, чтобы их молчание не посчитали вольнодумством. Забавно при этом: в письме А.Имшенецкого просочилось, что Сахаров все-таки выступает за мирное сосуществование, а не против. Собрат по академии лишь поучал Андрея Дмитриевича, что он делает это как-то не так:

«Горько видеть, что знания у специалиста сочетаются с абсолютным непониманием того, как он должен бороться за мирное сосуществование стран, имеющих различные социальные системы...»

Отдельно прислали письмо из Сибирского отделения Академии наук. Там, среди других, стояли подписи М.А.Лаврентьева, Г.И.Марчука, А.Н.Скринского, А.А.Трофимука, В.А.Коптюга, С.С.Кутателадзе.

С осуждением Сахарова выступил знатный полевод, почетный член ВАСХНИЛ Т.С.Мальцев:

«Я до глубины души возмущен и вместе с тем удивлен, что среди академиков нашелся человек, которому не дорого благополучие нашего народа, не дороги принципы мирного сосуществования...»

Тут, видите, опять – мирное сосуществование не дорого.

«...Он заодно с заядлыми нашими врагами – империалистами стремится чинить препятствия налаживанию мирной жизни народов нашей планеты.

Члены Академии наук правильно осудили отступника. Академик Сахаров заслуживает всеобщего презрения за предательство интересов науки, интересов советского народа, всего прогрессивного человечества».

Еще крепче «прикладывал» Сахарова белорусский академик Н.П. Еругин:

«Забросив науку, он ринулся в атаку на мирную советскую политику, на советский образ жизни. Маска сброшена, перед нами предстала по сути дела марионетка в руках темных империалистических сил».

Интересно, до чего бы договорились авторы этих писем, распаляя друг друга, если бы эта кампания длилась не неделю, а дольше.

Одновременно с письмами известных деятелей печатались письма рядовых читателей.

«Мы, представители многотысячного коллектива рабочих Автозавода имени И.А.Лихачева...»

«Мы, механизаторы тракторной бригады ордена Ленина колхоза имени XX съезда КПСС Новоукраинского района Кировоградской области...»

«Мы, доменщики Магнитогорска...»

«Коллектив нашей бригады с возмущением узнал о поведении академика Сахарова...»

«Наши колхозники до глубины души возмущены непорядочными действиями академика Сахарова...»

«Я и мои товарищи по труду прочитали письмо выдающихся советских ученых-академиков по поводу недостойных действий академика Сахарова...»

Какие действия? Какое поведение? Спросить бы у тех, чьи фамилии стоят под этими строчками.

Впрочем, известно, как в былые годы «организовывались» подобные «письма трудящихся».

Как пятнадцать лет назад Пастернака, Сахарова упрекали в том, что он неблагодарный едок народного хлеба.

«...Человек, который, используя все блага советского строя, стал ученым, живет в условиях, которым позавидовали бы многие ученые мира...» (я тут вспоминал обшарпанную «двушку» Сахаровых на улице Чкалова) «...теперь пытается охаивать и миролюбивую политику нашей партии, и советский образ жизни».

«Как можно пользоваться благами советского ученого и гражданина и в то же время поносить самое святое – Родину нашу, отвоеванный и укрепленный мир?»

«...Неблагодарность... к народу, тебя воспитавшему, к Родине, создавшей все условия для плодотворной успешной работы, преступна».

«...Не укладывается в сознании, как гражданин Советского Союза, используя все блага нашей жизни, все, что дано советским строем, мог дойти до такого падения!»

Бывший партизан Г.Забелло из Подольска рассказал в своем письме об украинской Зое – партизанке Кате Ганзиной, замученной и сожженной фашистами в известковой печи.

У читателя создавалось ощущение, что это чуть ли не Сахаров ее замучил и сжег.

Текстам соответствовали и заголовки писем: «Отповедь клеветнику», «Предел падения», «Недостойно звания ученого», «Грязная попытка», «Позорит звание гражданина», «Недостойная акция», «Такое поведение – предательство», «Позиция, чуждая народу», «Заодно с врагами»...

Что же это за интервью, которое вызвало такую волну осуждения и протестов? В нем Сахаров впервые связал международную разрядку, вокруг которой в ту пору было много пропагандистского шума (она ставилась в заслугу Брежневу), с необходимостью демократизации порядков в самом Советском Союзе. До той поры брежневская команда полагала, что она может спокойно лицедействовать на международном поприще, разыгрывая роль миролюбцев, и одновременно придушивать малейшие продыхи свободы по эту сторону госграницы. Причем, что самое любопытное, эта двойная игра нисколько не задевала западных деятелей, полагавших, видно, что внутренние злодейства – одно, а внешнее «миролюбие» – другое. Сахаров раскрывал им глаза на фальшивость такой разрядки. Отсюда – неистовство дирижеров брежневско-сусловской пропаганды, обрушенной на Сахарова, при всей нерасшифрованности истинных мотивов этой ярости.

Как его убивали в Горьком

Отрывок из письма Андрея Дмитриевича президенту Академии наук СССР Александрову, написанного 15 октября 1984 года. Он надеялся, что коллеги-академики помогут ему, облегчат его участь. Увы, помощи не пришло. Напротив, многие из «светил советской науки», как мы видели, с азартом участвовали в публичной травле Сахарова. Из ссылки его вернул лишь Горбачев в декабре 1986-го (за одно только это Михаилу Сергеевичу надо бы низко поклониться).

Итак, из письма Сахарова президенту АН СССР Александрову:

«7 мая [1984 года], когда я провожал жену на очередной допрос, в здании прокуратуры меня схватили переодетые в медицинские халаты сотрудники КГБ и с применением физической силы доставили в Горьковскую областную клиническую больницу им. Семашко. Там меня насильно держали и мучили 4 месяца. Попытки бежать из больницы неизменно пресекались сотрудниками КГБ, круглосуточно дежурившими на всех возможных путях побега. С 11-го по 27 мая включительно я подвергался мучительному и унизительному принудительному кормлению. Лицемерно все это называлось спасением моей жизни, фактически же врачи действовали по приказу КГБ, создавая возможность не выполнить мое требование разрешить поездку жены! Способы принудительного кормления менялись – отыскивался самый трудный для меня способ, чтобы заставить меня отступить. 11–15 мая применялось внутривенное вливание питательной смеси. Меня валили на кровать и привязывали ноги и руки. В момент введения в вену иглы санитары прижимали мои плечи. 11 мая (в первый день) кто-то из работников больницы сел мне на ноги. 11 мая до введения питательной смеси мне ввели в вену какое-то вещество малым шприцем, я потерял сознание (с непроизвольным мочеиспусканием). Когда я пришел в себя, санитары уже отошли от кровати к стене. Их фигуры показались мне странно искаженными, изломанными (как на экране телевизора при сильных помехах). Как я узнал потом, эта зрительная иллюзия характерна для спазма мозговых сосудов или инсульта. У меня сохранились черновики записок жене, написанных в больнице (почти все эти записки, кроме совершенно неинформативных, не были ей переданы, так же как ее записки мне и посланные ею книги). В моей записке от 20 мая (первой после начала принудительного кормления), так же как в еще одном черновике того же времени, бросается в глаза дрожащее изломанное написание букв, а также двукратное и трехкратное повторение букв во многих словах (в основном гласных – «рууука» и т. п.). Это тоже очень характерный признак инсульта или спазма мозговых сосудов (носящий объективный и документальный характер). В более поздних записках повторения букв нет, но сохраняется симптом дрожания. Записка от 10 мая (до начала принудительного кормления, 9-й день голодовки)  – совершенно нормальная. Я очень смутно помню свои ощущения периода принудительного кормления (в отличие от периода 2 – 10 мая). В записке от 20 мая написано: «Хожу еле-еле. Учусь». Как видно из всего вышесказанного, спазм (или инсульт) от 11 мая не был случайным – это прямой результат примененных ко мне медиками (по приказу КГБ) мер!

16–24 мая применялся способ принудительного кормления через зонд, вводимый в ноздрю. Этот способ кормления был отменен 25 мая, якобы из-за образования язвочек и пролежней по пути введения зонда, на самом же деле, как я думаю, из-за того, что этот способ был для меня слишком легким, переносимым (хотя и болезненным). В лагерях этот способ кормления применяют месяцами, даже годами.

26–27 мая применялся наиболее мучительный и унизительный, варварский способ. Меня опять валили на спину на кровать, привязывали руки и ноги. На нос надевали тугой зажим, так что дышать я мог только через рот. Когда же я открывал рот, чтобы вдохнуть воздух, в рот вливалась ложка питательной смеси или бульона с протертым мясом. Иногда рот открывался принудительно – рычагом, вставленным между деснами. Чтобы я не мог выплюнуть питательную смесь, рот мне зажимали, пока я ее не проглочу. Все же мне часто удавалось выплюнуть смесь, но это только затягивало пытку. Особая тяжесть этого способа кормления заключалась в том, что я все время находился в состоянии удушья, нехватки воздуха (что усугублялось положением тела и головы). Я чувствовал, как бились на лбу жилки, казалось, что они вот-вот разорвутся.

(К этому описанию варварского принудительного кормления, которое содержится в письме Андрея Дмитриевича академику Александрову, надо добавить еще одно обстоятельство. Чтобы все эти процедуры были еще более унизительными для «больного», главный экзекутор главврач больницы Обухов «кормящую бригаду» специально составлял из дам – этаких крепких теток-санитарок. По словам Елены Георгиевны, «все неприятные и неэстетичные моменты, которые могли быть при этом насилии, становились еще труднее переносимыми психологически, когда это происходило при женщинах». Собственно, эту цель – особо унизить и помучить «пациента» - не скрывал и сам Обухов, который чуть что, при малейшем неповиновении Сахарова, стращал его: «Смотрите, Андрей Дмитриевич, опять женскую бригаду пришлю». – О.М.)

27 мая я попросил снять зажим, обещав глотать добровольно. К сожалению, это означало конец голодовки (чего я тогда не понимал). Я предполагал потом через некоторое время – в июле или в августе – возобновить голодовку, но все время откладывал. Мне оказалось психологически трудным вновь обречь себя на длительную – бессрочную – пытку удушья. Гораздо легче продолжать борьбу, чем возобновлять.

Очень много сил отнимали у меня в последующие месяцы утомительные и совершенно бесплодные «дискуссии» с соседями по палате. Я был помещен в двухместную палату, меня не оставляли наедине, это явно тоже была часть комплексной тактики КГБ. Соседи сменялись, но все они всячески старались внушить мне, какой я наивный и доверчивый человек, и какой профан в политике (в обрамлении лести, какой я ученый). Жестоко мучила почти полная бессонница – от перевозбуждения после разговоров, и еще больше – от ощущения трагичности нашего положения, от тревожных мыслей о тяжело больной жене (фактически полупостельной и зачастую просто постельной больной по меркам обычной жизни), оставшейся в одиночестве и изоляции, от горьких упреков самому себе за допущенные ошибки и слабость. В июне и июле мучили сильнейшие головные боли после устроенного медиками спазма (инсульта?).

Я не решался возобновить голодовку, в частности, опасаясь, что не сумею довести ее до победы и только отсрочу встречу с женой (что все равно нам предстояла четырехмесячная разлука, я не мог предположить).

В июне я обратил внимание на сильное дрожание рук. Невропатолог сказал мне, что это болезнь Паркинсона. Врачи стали настойчиво внушать мне, что возобновление голодовки неминуемо приведет к быстрому катастрофическому развитию болезни Паркинсона (клиническую картину последних стадий этой болезни я знал из книги, которую мне дал «для ознакомления» главный врач; это тоже был способ психологического давления на меня). В беседе со мной главный врач О.А.Обухов сказал: «Умереть мы Вам не дадим. Я опять назначу женскую бригаду для кормления с зажимом. Есть у нас в запасе и кое-что еще. Но Вы станете беспомощным инвалидом». (Кто-то из врачей пояснил – не сможете даже сами надеть брюки.) Обухов дал понять, что такой исход вполне устраивает КГБ, который даже ни в чем нельзя будет обвинить («болезнь Паркинсона привить нельзя»).

То, что происходило со мной в Горьковской областной больнице летом 1984 года, разительно напоминает сюжет знаменитой антиутопии Орвелла, по удивительному совпадению названной им «1984» (год). В книге и в жизни мучители добивались предательства любимой женщины. Ту роль, которую в книге Орвелла играла угроза клетки с крысами, в жизни заняла болезнь Паркинсона».



Забавно читать, кто такой этот «врач»-садист, «врач»-экзекутор Обухов. «Народный врач СССР, заслуженный врач РСФСР, неоднократно избирался депутатом областного Совета народных депутатов…» Имеет множество орденов… «Почетный гражданин Нижнего Новгорода». Кстати, это звание было присвоено ему в апреле 1995 года, то есть когда об истязаниях Сахарова под его руководством уже было хорошо известно. Потрясающе!
Надо ли было голодать?

Известные ученые, близкие Сахарову люди Евгений Львович Фейнберг, Виталий Лазаревич Гинзбург были категорически против голодовок Сахарова, уговаривали его не предпринимать их. Таковых людей – и близких, и не очень близких, но так или иначе знавших о том, что происходит в Горьком, – было большинство. Единственная причина их попыток остановить Андрея Дмитриевича – опасение за его здоровье, да и, скажем прямо, за его жизнь. Увы, все их уговоры оказались бесполезны. Скорее всего, Сахарова ожидала гибель в больничной палате, ставшей для него пыточной камерой. Спасло его, в общем-то, достаточно случайное обстоятельство: к власти в стране пришел Горбачев. Случайным оно было потому, что нигде ведь, разве только «на небесах», не было запрограммировано, что предыдущий генсек Черненко покинет этот свет именно в тот момент, когда он его покинул, а не на год, полтора, два позже, и что на смену ему придет бывший первый секретарь Ставропольского обкома, нацеленный на решительные реформы, а не Гришин, Романов или какой-то еще консерватор, «фундаменталист», при ком положение Сахарова вряд ли радикально изменилось бы. Но – случилось то, что случилось. Горбачев спас Сахарова. И, наверное, спас Елену Георгиевну, отпустив-таки ее за границу. В Штатах ей сделали операцию на сердце (поставили шесть шунтов!), каких у нас в ту пору не делали. Да и вообще, видимо, благодаря «заграничной» медицине она пережила Андрея Дмитриевича более чем на двадцать лет.

А самому Сахарову – вряд ли в этом можно сомневаться – сильно сократили жизнь как раз голодовки, особенно последние. Надо ли было на них идти? У меня нет ответа. В конце концов, любой человек хозяин своего здоровья, своей жизни.

У меня нет ответа, но можно привести кое-какие аргументы «за» и «против» (помимо тех, что уже приведены). В голодовках Сахарова было два мотива – семейные и общественные, общезначимые. Дело, однако, в том, что они тесно переплетаются друг с другом. Требования Андрея Дмитриевича при голодовках 1984 года: выпустить Елену Георгиевну в США «для свидания с матерью, детьми и внуками и для лечения». Как уже говорилось, при такой расстановке целей поездки (а Сахаров ее упорно придерживался) достаточно очевидно, что лечение считается как бы второстепенной, не очень и необходимой целью. Главное – свидание с родными. Но в то время такое требование, – если его считать просто «семейным», – выглядело как блажь: для свидания с родными из страны почти никого не выпускали. И объявлять ради этого смертельную голодовку… Далеко не всякий догадывался, что Сахаров смотрит на эту цель не просто как на семейное дело, но вот именно – как на общезначимое: всякий человек, всякий гражданин имеет право свободно выезжать за границу, навещать там близких ему людей. Тут можно сослаться на его аргументы, приведенные ранее в этой книге по поводу его, точнее, их с Еленой Георгиевной, голодовки, связанной с выездом за границу Лизы Алексеевой.

Разумеется, это законное требование, но… В условиях, когда попраны многие, почти все основные, права человека, почему именно за это надо идти на смерть? Сахаров объясняет: «Я начал голодовку, находясь «на дне» горьковской ссылки. Мне кажется, что в этих условиях особенно нужна и ценна победа. И вообще-то победы так редки, ценить надо каждую!» У Сахарова не было выбора, за какое из прав человека надо, в первую очередь, бороться в реальной надежде одержать здесь победу.

Тех, кто оправдывает голодовки Сахарова, наверное, меньшинство. Но среди них есть люди, наиболее близкие Сахаровым. Например, Борис Львович Альтшулер. Он объясняет действия Сахарова тем, что тот изобрел своеобразный метод, своеобразное «ноу-хау», при помощи которого можно достичь, крупных, общезначимых целей – буквально преобразовать страну. Вот это объяснение (в сборнике воспоминаний о Сахарове «Он между нами жил…»):

«…Мне кажется, что его (Сахарова. – О.М.) конкретные действия могут быть «выведены», говоря, конечно, схематически, из двух простых принципов:

1. Абсолютной нравственной оправданности каждого действия. Оправданности именно с самой простой, не искаженной никакими «идеями» точки зрения.

2. Необходимости победы, хотя бы в малом. Достижение положительного результата путем сосредоточения максимального усилия на минимальной площади, в пределе – в точке, использование, насколько это удается, кумулятивного эффекта.

С точки зрения этих принципов понятны его невероятно целенаправленные усилия добиться выезда из СССР Лизы Алексеевой (1981 г.) или поездки его жены на лечение за рубеж (1984–1985 гг.) В огромной сильно централизованной системе, живущей по своим весьма консервативным законам, нестандартное поведение практически исключено. И то, что Сахаров добился нестандартного поступка высшего руководства – уступки, «чуда» – не могло не сопровождаться какими-то структурными изменениями. Ситуация напоминает явление в кристаллах «батавские слезки» – достаточно отломить микроскопический кончик, и нарушается вся структура большого кристалла».

Ну да, это перекликается с приведенными выше словами самого Андрея Дмитриевича: «…В этих условиях (в условиях горьковской ссылки. – О.М.) особенно нужна и ценна победа. И вообще-то победы так редки, ценить надо каждую!» Только у Сахарова нет утверждения, что любая малая победа над режимом дает осязаемый «кумулятивный эффект» и приводит к существенному изменению всей структуры «кристалла», то бишь в данном случае какому-то существенному изменению существующего политического режима.

Альтшулер сочувственно приводит мнение Сергея Адамовича Ковалева, еще одного близкого Сахарову человека, который связывает гласность, многопартийность, разрушение Берлинской стены – то наиболее заметное, что произошло в СССР во второй половине восьмидесятых годов прошлого века в результате перестройки – с возвращением Сахарова из Горького. При всем моем уважении к Андрею Дмитриевичу и другим диссидентам и правозащитникам напрямую связывать перестройку с их деятельностью – это, конечно, преувеличение. Как уже говорилось, они много сделали для расшатывания режима, для формирования общественного мнения, для смещения его в сторону демократических идеалов, но непосредственно у перестройки другой автор, всем известный, – Михаил Сергеевич Горбачев. Его вряд ли можно считать эталоном нравственности, носителем твердого гражданского самосознания, каким был Сахаров и многие другие диссиденты и правозащитники, но… вот в истории чаще всего так и бывает: историю, в ее наиболее ощутимых, осязаемых поворотах, «делают» люди, обладающие несколько иными качествами, чем просто борцы за высокие идеалы свободы и справедливости. Что делать, так устроен мир. Так устроена история.

Самая большая заслуга Сахарова, на мой взгляд, – то, что он установил некую высокую планку… Как это назвать? Высокую планку гражданской нравственности, гражданской совести, на которую должен равняться каждый человек, желающий быть не бессловесным рабом, а гражданином. Этот высокий ориентир время от времени может стираться, растворяться в атмосфере, исчезать из общественного поля зрения, с тем, однако, чтобы, спустя некоторый срок, вновь восстанавливаться в памяти людей, в их представлении о должном, побуждать тянуться к этой планке, стараться приблизиться к ней.

Я не знаю, как бы все сложилось, если бы Сахаров повел себя в жизни как-то иначе, если бы не было, скажем, тех же горьковских смертельных голодовок. Наверное, он действительно продлил бы себе жизнь и многое еще успел бы сделать, – и в науке, и вне ее. Среди прочего, не сомневаюсь, он стал бы нобелевским лауреатом не только в номинации Мира, но и в научной номинации, как Лайнус Полинг, у него был для этого стопроцентный потенциал. Он, наверное, сделал бы достаточно, чтобы вторая фаза революционных реформ Горбачева – Ельцина, фаза, связанная с именем Бориса Николаевича, не замкнулась бы в пределах одной только экономики, в каковой она фактически замкнулась, но и осуществила бы более широкий охват общественной, политической жизни. Такой «недоохват», случившийся в 90-е годы, оказался трагическим для России, отбросил страну далеко назад.

В общем, если бы жив был Сахаров…

Но что ж тут гадать и рассуждать… История, как известно, не ведает сослагательного наклонения.



Приложение
Это был особенный человек

(Из беседы с лауреатом Нобелевской премии академиком Виталием Лазаревичем Гинзбургом. Начало 2000-х)
Первая глава моей книги называется «Как Сахаров стал Сахаровым». А по-вашему – как?

Я вчера понял, в чем, по существу, исключительность судьбы Сахарова. Мне кажется, в каком-то смысле она аналогична судьбе Горбачева. Дело в следующем. У него было, так сказать, три грани. Это, во-первых, общественная деятельность, конечно, которую я считаю самой главной. Во-вторых, – деятельность инженерно-физическая и создание бомбы. И третье – деятельность чисто научная. Он стремился к ней, а в последние годы, когда мог, ею и занимался. Формально эти грани между собой не связаны, а фактически связаны вот чем. Я уверен, что весь его успех абсолютно был бы невозможен, если бы он не оказался в исключительном таком вот положении – трижды Герой, академик и т.д.

Я тоже об этом пишу в своей книге… Сейчас это называется «раскруткой». Действительно, если бы он не был так «раскручен»…

Вот именно. Он оказался страшно «раскручен». Кстати, его специально «раскручивали». Им это очень было нужно из разных соображений – учитывая, кто были другие… Ну, вы догадываетесь… (Имеется в виду, что большинство «других» были евреи. – О. М.)

Да, я пишу, что он был им нужен как витрина «русской» науки.

Вы совершенно правы.

Как Курчатов.

Нет, между ними есть разница. Курчатов действительно объективно был страшно нужен и страшно важен. А если бы не было Сахарова, ничего бы, между нами говоря, не изменилось. Его заслуги не такие уж значительные. Я не придаю им такого большого значения. (На этот счет существуют и другие мнения, например, мнение научного руководителя проекта создания советской ядерной бомбы Юлия Борисовича Харитона – я его привожу в книге – который считает, что «решающий шаг» в этом деле сделал именно Сахаров. – О.М.)

Вы считаете, без Сахарова ничего бы не изменилось в деле создания ядерной бомбы? Ее могли бы сделать и без него?

Да, безусловно. Он придумал одну существенную идею… Там были две существенные идеи, которые поручили придумать – одна его, одна моя. И в итоге его не пошла – так называемая «слойка». А мой литий там применяют. Но вы только, ради бога, не пишите об этом. Это не имеет существенного значения – ну, кто-то другой придумал бы, позже это сделали бы… Никакого значения это не имело. (Я все-таки решил опубликовать слова Виталия Лазаревича про литий, пусть он простит меня, поскольку к сегодняшнему дню это уже достаточно хорошо известно. – О.М.) Сахаров был очень нужен в силу тамошнего кадрового состава. Подошел во всех отношениях. Но не это сейчас важно… Моя мысль другая. Она состоит в следующем. Так как в силу определенных причин, – каких, не важно, – он оказался в исключительном положении, был резонанс от его выступлений. Ведь его первая статья – «О прогрессе, интеллектуальной свободе…» и о чем-то таком еще – где-то у меня записано полное название («Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». – О.М.)… Во-первых, там было очень много наивного. Да и вообще это все были достаточно известные вещи. Но он это написал, и это мгновенно пошло по Би-Би-Си. И началась бешеная «раскрутка». Они своевременно не среагировали, чтобы заткнуть ему рот. А потом, когда появилось письмо сорока академиков, – кажется, в 1972 году (29 августа 1973 года. – О.М.) – было уже поздно. Причем все было сделано в советском стиле. Келдыш и другие научные начальники обманули этих академиков. Он им сказал: «Мы защищаем Сахарова!» Мне страшно повезло – меня в тот момент не было в Москве, – иначе я тоже мог влипнуть… Так что его положение его защитило.

А второе, что тоже, конечно, сыграло свою роль, – у него, конечно, был весьма экстраординарный характер. Я даже считаю это за гранью нормального – некий фанатизм. Он мог терпеть совершенно дикие муки, – ведь его валили на кровать и насильно вливали это дело (питательную смесь. – О.М.), чтобы она могла поехать туда… Мы понимаем, кто она. Там была такая формулировка – лечиться и повидаться с матерью и детьми (имеется в виду последняя голодовка Сахарова, когда он требовал выпустить Е.Г.Боннэр в США. - О.М.) Это же смешно, тогда никого никуда не пускали.

И потом я могу привести пример из собственной практики. Когда он выступил на съезде (на I съезде народных депутатов СССР 9 июня 1989 года. – О.М.), все эти холуи стали его втаптывать в грязь. Какой-то инвалид выступал (безногий депутат-«афганец» Червонопиский. – О.М.)… Какая-то женщина, сука, ругала его последними словами… И тогда мы, группа депутатов, написали письмо в президиум съезда в его защиту. Оно не было размножено, как тогда полагалось. И на следующий день в перерыве мы встали в небольшую очередь к Лукьянову, чтобы потребовать его размножения. И тут, смотрю, неподалеку стоит Сахаров. Я к нему подошел и рассказал, чего мы добиваемся. Он на меня так посмотрел и высказался в таком духе (я точно не помню слов): «Слушайте, что за чепухой вы занимаетесь! Неужели вы не понимаете, что все это организовано? И неужели вы думаете, что я стану обращать на это внимание?» Все это было сказано с таким пренебрежением! Его это совершенно не тронуло. От него это отлетало, как от стенки горох. Мне кажется, что это не вполне нормально…

И, я помню, Таня, его старшая дочь, мне рассказывала. Он любил детей, он не был каким-то чудовищем. Но он мог быть совершенно равнодушным, например, в таких ситуациях. Дочь ему звонит и просит, чтобы он приехал: у нее бывали такие психические приступы. Он советуется с этой… (тут следует весьма резкое слово в адрес Е.Г. Боннэр. – О.М.) и не приезжает.

Я помню, у меня на «объекте» (в Арзамасе-16. – О.М.) волосы стали выпадать – тоже никакого внимания. Он был несколько зашорен. Он был особенный человек. И эта его особенность в сочетании с его исключительным положением и его стойкостью в принятых принципах и сделала его таким человеком.

А аналогия с Горбачевым – в том, что и Горбачев оказался в исключительном положении, а потому смог сделать то, что сделал. Ведь окажись на его месте какой-нибудь негодяй Романов, мы до сих пор сидели бы в этом вонючем болоте. Ведь сидит уже сорок с лишним лет в таком болоте маленькая Куба под этим демагогом Кастро.

Достарыңызбен бөлісу:


©www.netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет